«Во время нашей сентябрьской ярмарки на Большой площади здесь было удивительное смешение красок и звуков на обширном открытом пространстве под нашими окнами. И, как раз, когда толпа была больше всего поглощена зрелищем, открыли, что юный Антуан вскарабкался в одну из пустых ниш старинной Ратуши и оттуда набрасывал сцену хотя и с натуры, но придав ей особенную красоту - выказав удивительный такт, по словам отца, умея обойти ту пошлую обыденность, какую видно в любое окно, и эта красота сделала старых, избитых Арлекинов, Пьеро и Коломбин подобными гостям из волшебного царства; или же стали они похожими на бесконечно искусных актеров трагедии, которые однажды, ради иронии вещей, облеклись в пестроту и в этом шутовском обличий могут бросить множество глубоких намеков, играя комедию, как ту же трагедию, только видимую с другой стороны». Цитированные строки не свидетельство современника, а плод писательского воображения, но интуиция подсказала автору мысль о том, что могло бы иметь место в действительности; главное же в исключительно тонком ощущении двойственной природы творчества Ватто.

Этого нет ни у его наставника Жилло, ни у его последователей, которые трактовали живописное пространство как театральное, перенося на полотно мизансцены современных спектаклей". Живописный и театральный коды вступают у Ватто в очень сложные взаимоотношения, порождая поэтический эффект «расщепленной референции». В зрителе это отзывается двоящимся чувством, которое лучше всего выражено бессмертной пушкинской формулой: «Над вымыслом слезами обольюсь».